ЛЕТО 1968-ГО И ВОКРУГ НЕГО
Летом 1968 г. всей семьей мы ездили в отпуск в Днепропетровскую область, в лагерь отдыха Днепропетровского металлургического института. В месткоме удалось достать путевки в этот лагерь. И вот мы все четверо — я, жена, сын и дочь школьники — на своем «Москвиче» отправились в путь. Настроение было отпускное. Утром выехали из Львова, вечером приехали в Киев. Дорога сравнительно неплохая, погода благоприятная.
Как обычно, во время наших путешествий беспокоила мысль о ночлеге. Задолго до темноты, хотя еще много времени можно было ехать, надо было пристроиться в какой-либо гостинице по дороге, пока еще есть свободные места. Иначе — ночевать в тесной машине с детьми. Дети-то, правда, большие, но все же дети. А за ночь необходимо отдохнуть. Ведь весь следующий день предполагали провести в дороге, чтобы засветло добраться до места.
На окраине Киева, в Святошино, был прекрасный кемпинг «Пролисок». Он для иностранцев, интуристовский, но при наличии свободных мест могли принять. Мы как-то там останавливались. На сей раз администратор кемпинга была непреклонна: мест нет. Величественная крашеная дама высокомерно гордая своей причастностью к особой категории путешественников, уточнила, что свободных мест в палатках нет. «А в основном корпусе, — взглянув на нас, сказала, — для вас будет дорого». Обидно. Впрочем, такое обращение с советскими гражданами было привычно.
Действительно, куда нам со своим советским рылом лезть в интуристовский огород. Посоветовала обратиться в обычный кемпинг на другом конце Киева. Но мы уже знали, что там все забито.
Стоимость настоящего номера в корпусе была для нас, действительно, не по карману. Грустные, обиженные хамским приемом, покидали мы кемпинг. Впереди ночь, куда деться? Швейцар, или сторож, не знаю, уж кто он по должности, неожиданно выручил. Сразу за «Пролиском» по дороге из Киева расположено несколько улиц — то ли село, то ли пригородный поселок, то ли последние, уже сельские, улицы города. Там в одном доме могут принять на ночь.
Приехали туда. В довольно большом деревянном доме проживала целая семья. Нас пустили, открыли большие ворота. Въехали. Чистый дворик. Цветник. Умывальник, которым так приятно воспользоваться после дороги. В углу — будка-туалет. Посадили за стол. Приготовили чай, да и поставили что-то из еды. Освободили комнату и постелили нам в ней. Хорошо отдохнули.
Утром снова сели за стол. Кое-что из съестного было и у нас. Попрощавшись, хотели расплатиться за ночлег. Но хозяева наотрез отказались от денег. Уговоры не помогли. Так и уехали, чувствуя глубокую благодарность к этим совсем не знакомым людям, абсолютно бескорыстно оказавшим нам помощь. Тепло было на душе. Рассчитывали купить и на обратном пути завезти им для детей какой-нибудь подарок. Но... в спешке, обычной суете, да и ехали тогда другой дорогой, отвратительной объездной, поверили дорожным указателям-стрелкам и выехали уже за Киевом.
По дороге весь день встречалось много легковых машин с чехословацкими номерами. И в предыдущие годы много было автотуристов поляков и чехов. Через Львов они направлялись в Крым, на Кавказ-. Нельзя было не обратить внимания на то, что чехи все ехали в одну сторону, на Львов, т. е. в сторону чехословацкой границы. Их было так много и все спешили домой, что это нас удивляло. Мы, конечно, знали о конфронтации СССР и КПСС с Чехословакией и Компартией Чехословакии, но все же не думали, что все так остро. Поток автомашин с чехословацкими номерами походил на поспешное бегство. Чешские туристы, конечно, слушали свое чехословацкое радио, вероятно, и другие радиостанции и были гораздо лучше нас ориентированы в обстановке. Уже довольно длительное время, с зимы и ранней весны, пражской весны, советские телевидение, радио, пресса все больше и больше накаляли обстановку. Сообщалось об усилении антисоциалистических настроений и уступках руководства А. Дуб-чека правым элементам.
В нашей печати появлялись невразумительные неконкретные сообщения о развитии событий в Праге. Много больше и явно правдивее были сообщения «Голоса Америки», «Би-би-си» и других радиостанций. Все мы еще помнили о событиях в Венгрии в 1956 г. Но казалось, что идут переговоры, происходят дипломатические встречи. Обойдется как-нибудь. Период летних отпусков вел к отдыху. Надеялись, что будет достигнута договоренность. Все уладится. Но чехи, как видно, не были так благодушно настроены. Исход тысяч чехословацких туристов из СССР продолжался.
Добрались мы до базы отдыха Металлургического Днепропетровского института. Расположена она в очень хорошем месте около Новомосковска. Видели большой Ново-Московский деревянный собор. Говорили, что Олесь Гончар писал свой роман «Собор», имея в виду именно этот храм. Лагерь, или база отдыха, расположен на берегу Самары, притока Днепра. Самара в этом месте довольно широкая, немного ниже по течению впадает в Днепр, а немного выше — она еще жалкий ручей. Но на месте лагеря можно купаться, плавать, приходили из Днепра довольно большие пассажирские катера-теплоходы. Весь берег — сплошное мелколесье. Такое впечатление, что это искусственные лесопосадки, которые почему-то так и не достигли зрелого возраста. Так и стояли в степной полосе под жарким солнцем, почти не давая тени,
Неплохо мы там отдохнули. Только от жары страдали. В середине августа возвращались домой. По дороге все еще встречали много чешских машин, спешивших в одном с нами направлении.
Между тем отношения с Чехословакией все более обострялись. Наконец, в Чиерне-над-Тиссой на чехословацкой территории состоялась встреча на высоком уровне руководителей двух стран. Вздох облегчения вырвался у всех. Договорились по-хорошему.
В Праге появлялись в печати статьи, названия которых вдохновляли: «Час правды!», «Две тысячи слов» Иржи Ганзелки. Того самого Ганзелки, который вместе с Зикмундом совершил и, главное, описал свои путешествия на «Татре» по Африке, Южной и Центральной Америке, Турции, сопроводив свои книги прекрасными иллюстрациями.
Книги Ганзелки и Зикмунда у нас были изданы в переводе на русский язык. А о статьях многих ярких деятелей, в том числе и Ганзелки, узнавали урывками из передач «из-за бугра». Радовались часу правды. Страстно ожидали, что и нас ждет такая же волна. И мы, как чехи, мечтали о «социализме с человеческим лицом», о часе правды.
В конце концов, XX съезд КПСС начал борьбу с так называемым культом личности Сталина, которая после первоначального шока стала восприниматься на практике как борьба за демократизацию тоталитарного строя. Разрыв с Югославией в конце 40-х гг., похоже, произошел просто из-за сталинских амбиций. Хотя Тито был объявлен лакеем империализма и пр., пустить в ход вооруженные силы Сталин не решился.
Хрущев сумел уладить конфликт, лично посетив Югославию.
Конечно, хрущевская «оттепель», как метко нарек ее Илья Эренбург, была непоследовательна. Консервативные, лучше сказать — реакционные силы не собирались сдавать свои позиции. Еще летом 1953 г. после смерти Сталина в Восточной Европе имели место «волынки», как выразился Маленков. Слово какое вспомнил, людям молодым, мало знакомым с историей революции, вообще непонятное. Все же за невразумительным многословием и дезинформацией можно было понять, что народ ГДР пытался подняться на борьбу против навязанной ему системы. Но недавно окончилась война, Германия была злым, жестоким врагом, и вот она снова поднимает голову. Использовав советские войска, находившиеся в ГДР, удалось быстро покончить с «волынками». Сущность и даже внешний ход событий в ГДР так и остались неизвестными для нас.
В 1956 году события приняли другой оборот. В Венгрии освободительное движение началось в среде демократической, патриотически настроенной интеллигенции. Знаменитый литературный кружок Петефи сыграл роль запала во взрывоопасной обстановке. Осенью 1956 г. возникли серьезные события на Познанской ярмарке, начавшие превращаться в общепольское движение. Поляки, эти вечные бунтари, с сильными антирусскими традициями, требовали свободы. Более или менее удачно маневрируя, заменив непопулярное руководство, польские коммунисты удержались у власти. Не забудем, что в Польше стояло много советских дивизий, а на западе находилась Германия, принесшая столько горя Польше в 1939-1945 гг., Германия, реваншистские настроения в которой были весьма очевидны. Польские газеты, которые поступали во Львов достаточно регулярно, превратились в важный источник сведений о событиях в Венгрии, о добровольцах на машинах с красными флагами, которые из Польши мчались в Венгрию с медицинской помощью и т. п.
Да и советская печать в первые дни восстания писала о революционных выступлениях в Венгрии. Буквально через пару дней тон газет стал иной: стали писать о «событиях в Венгрии», а еще позже — о контрреволюционном мятеже в Венгрии. Прекратилось поступление свежих газет из Польши. Происходило свирепое глушение радиопередач. Глухая информационная блокада.
Дальнейшее известно. Происходят смены в высшем руководстве. Началась вооруженная и очень жестокая борьба в Будапеште. Советские войска, включая даже речную флотилию, применяя танки, артиллерию, вновь после 1945 г. воюют в Будапеште. Пал Малетер, возглавлявший армию восставших, обманом захвачен в плен и позже расстрелян. Венгерский квислинг Януш Кадар сформировал под эгидой советских властей новое правительство. Законное правительство Имре Надя объявляется незаконным. Весь состав этого правительства, укрывшийся в посольстве Югославии, таким же обманным путем был захвачен и вывезен в СССР. Примерно через год после подавления венгерской революции все правительство во главе с Надем было расстреляно.
В ходе венгерской революции бои были страшные, жестокости проявлялись непростительные. Против коммунистов возникло крайнее возмущение, и многие поплатились жизнью.
Как-то во время банкета один наш студент, немного выпив, разоткровенничался со мной:
— Ю. М., вы, конечно, на войне видали многое. Не знаю, видели ли вы такое, как я в Будапеште в пятьдесят шестом году? Я тогда служил в армии на действительной службе. На тротуарах ручейками лилась кровь. Если танкистам покажется, что из окна дома был произведен или мог быть произведен выстрел, они разворачивали башню и били из пушки по окну. Вы-то представляете, что это значило?!
Это говорил прекрасный студент, коммунист, А. К-ский со слезами на глазах.
В Севастополе встретился мне (снимали там комнату летом) инвалид, молодой и крепкий моряк без обеих ног. Он участвовал в боях в Будапеште в ноябре-декабре 1956 г.
В дни «Венгерских событий» в Закарпатье, в Мукачеве, где большинство населения венгры, из открытых окон неслись радиопередачи повстанцев на венгерском и русском языках. Через Закарпатье двигались эшелоны солдат в Венгрию, и санитарные поезда, и поезда с вывозимыми из Венгрии захваченными мадьярами. Не тут ли, в Закарпатье, формировалось правительство Я. Кадара?
Сколько погибло и покалечено советских людей и венгров, мы так и не знаем. Кто несет за все это ответственность? Совсем недавно (1991 г.) в Будапеште произошло торжественное перезахоронение с полагающимися почестями — как герою, — позорно убитого Имре Надя и его соратников. Так кто же за это несет ответственность? Хрущев? Конечно, и он. Несмотря на его исторические заслуги (в конце концов он выбил первый камень из фундамента тоталитаризма и культа Сталина), это пятно на нем несмываемо. Какова мера ответственности бывшего в то время послом СССР в Венгрии, и будущего многолетнего главы КГБ, и одного из калифов на час Андропова, возглавившего СССР, которому нынешний народный депутат и главный редактор «Литературной газеты» Ф. Бурлацкий посвятил такие прочувствованные строки в статье-панегирике? Где и когда некоторые наши весьма ответственные деятели так хорошо изучили венгерский язык?
Конечно, многих уже нет. Но почему они не оставили никаких свидетельств о делах, свидетелями или хотя бы частично посвященными и которые они были? Ну, хотя бы Ф. Бурлацкий, перо его острое и быстрое. Неужели кроме как во славу Андропова ему нечего сказать? Должны же мы осознать прошлое. Без этого, какими глазами смотреть на мир?
Обо всем этом думал я тогда снова и снова, сидя за рулем своего «Москвича».
Зарубежное радио слушал почти регулярно, как и многие. Ко всему прочему, я плохо спал и потому ночью часто включал для себя очень тихо радио.
И внезапно слышу: ночью 21 августа 1968 года вооруженные силы стран Варшавского договора перешли чехословацкую границу, в Праге высадили воздушный десант, Дубчек и некоторые члены руководства захвачены, лишь некоторые из крупных деятелей «пражской весны» сумели скрыться и бежать.
Это был шок! Все надежды рухнули. Газеты взахлеб писали о дружеской интернациональной помощи братскому народу, сообщалось, что по просьбе ряда руководящих чехословацких деятелей правительства стран социалистического содружества решили оказать помощь... и т. д. Кто же персонально обратился за помощью, не известно до сих пор. Оказалось, достаточно было анонимного обращения, и дивизии СССР, ГДР, Польши, Болгарии, Венгрии двинулись в поход и оккупировали союзную страну. И как доблестно осуществили свою акцию помощи! За один день заняли всю страну в центре Европы. Командовал военной операцией генерал Павловский, за мужество и геройство, проявленные при этом, награжденный званием Героя Советского Союза! Со стороны чехословацкой армии не было произведено ни одного винтовочного выстрела. Они тоже помнили венгерские события..
В Чехословакии в 1945 г. искренне и с восторгом встречали Красную Армию, просоветские, прорусские симпатии в этой стране были очень сильны. И вот одним ударом все это было разрушено. Если не навсегда, то надолго.
Уныние у нас среди прогрессивной интеллигенции. Около университета встретил одну преподавательницу — доцента Т. Б. «Вы уже слышали?» И на глазах слезы отчаяния. Все надежды на прогресс рухнули. Как же так?
Честь наших людей, честь нашей страны спасла кучка героев, среди них даже женщины по фамилии Богораз и Горбаневская. На Красной площади они устроили демонстрацию протеста с плакатами, осуждающими подавление «Пражской весны». И хоть демонстрация была моментально сорвана, а все участники жестоко поплатились побоями и тюрьмой, но резонанс от нее был значителен.
Что вытворяли с деятелями «Пражской весны», пытавшимися создать «социализм с человеческим лицом»? Об этом можно составить впечатление даже по московской прессе.
На другой день после вступления войск Варшавского договора мы с В. И. должны были встретиться, как раньше условились. Я уже знал о вторжении в Чехословакию и горел нетерпением поделиться об этом с товарищем, которому доверял. К моей досаде, у В. И. была гостья из Москвы Жанна, которая должна была встретиться с каким-то священником. В. И. тут же предложил, поскольку я на машине, проехаться за город.
Поехали. В семи километрах за городом расположен большой кемпинг с рестораном. Была еще первая половина дня. В ресторане почти пусто. В. И. еще ничего не знал о событиях. У всех хорошее настроение, .теплый летний день. Сидели болтали. Я злился. Хотелось поделиться новостями, но с нами были посторонние, Жанна и какой-то священник. Так и не поговорив ни о чем, поехали домой. Дурно для меня прошел этот день подавления «Пражской весны».
Ввод войск в Чехословакию серьезно напугал Румынию и Югославию. У них были свои основания опасаться вторжения. Эти страны спешно готовились, создавали силы обороны.
У нас усиленно муссировались слухи о том, что вот-вот западногерманские части вступят в Чехословакию. Если бы мы не ввели войска, то они бы это сделали. А может быть, и американские войска, расположенные в Западной Германии.
Ну, ведь ничего нового. В 1956 г., во время так называемых событий в Венгрии, которые сначала просто не знали, как принимать и называть, и в печати пестрела какая-то невнятица, и потом эти непонятные революционные события превратились в печати в контрреволюционное восстание, точно так же пошла гулять идея об империалистическом заговоре и подготовке американцев и западных немцев к вмешательству в дела Венгрии.
Венгрия во время войны была в лагере Гитлера, а в ходе событий 1956 г. даже объявила о выходе из Варшавского договора. Чехословакия была всегда дружественной, союзной державой и в период «Пражской весны» подчеркивала свою лояльность к СССР и Варшавскому пакту. Невозможно было скрыть истинную причину вторжения в Прагу. Как можно допустить такую заразу: социализм с человеческим лицом, т. е. демократизацию?!
Развернулась бешеная пропагандистская кампания. Когда так называемая «Железная дивизия», возвращалась во Львов, ей устроили горячую встречу. На улицы выгнали школьников, студентов, которые бросали цветы на боевые машины, должны были выкрикивать приветствия.
Объективности ради скажем, были и такие люди, которые всерьез повторяли легенды о заговоре империализма и подготовке к вторжению западных немцев. Кое-кто просто ругал чехов: хорошо живут, лучше нашего, чего им еще надо?
Тотальная пропаганда делала свое дело.
Прошло четыре года. Шла сессия студентов-заочников.
У меня студенты на кафедре. Заходит мужчина лет тридцати пяти. Просит на минутку выйти с ним. Ну, думаю, обычная история: кто-то за кого-то просит. Выхожу с ним в коридор. Он настойчиво и твердо, хотя и вежливо вполне, просит пройти с ним, тут, мол, рядом.
Не понимая, в чем дело, но невольно чувствую властную настойчивость, иду с ним. Выходим из университета. Через дорогу большой дом со многими табличками. Нотариальные конторы, Народный суд, адвокаты. На третьем этаже у двери без всякой таблички звонит.
Дверь приоткрывается и за нами сразу же запирается. Обыкновенная львовская квартира или контора, полупустая. В первой комнате кто-то сидит за канцелярским столом. Во второй комнате — два письменных стола буквой «т», несколько стульев. На окнах шторы. За столом кто-то сидит, садится и мой новый знакомый.
Через две минуты заходит некто. «Майор Романов», — представился. Все в штатском. На столе ни клочка бумаги, ничего. Ведет разговор Романов. Это человек средних лет, бритый, редкие светлые волосы на голове, белесые брови, неопределенного цвета глаза. Интересно, человек я не наблюдательный, лиц вообще не запоминаю, но тут почему-то отметил все эти черты. В штатском костюме, но выправка чувствуется, хотя человек не очень молодой. Что-то выдавало начальника. Его, кажется, и представили как начальника райотдела КГБ. Сказали это как-то вскользь, как бы без нажима, между прочим.
Майор Романов имел очень выразительную своей невыразительностью внешность. Эти его белесые брови, глаза, которые смотрят пронзительно, но без выражения. Смотрит изучающе. Говорит негромко, но твердо, не сомневаясь, что ему будут сразу отвечать. В голосе жесткие нотки, ничего неофициального, какой-то голос вообще без тени обычного общения людей, только что познакомившихся. Вежливый инопланетянин.
Стал расспрашивать о Вороновой, о нелегальной литературе — машинописях. Что из этого читал, где брал. И еще «по кемпингу» расскажите, вставил сидевший за столом незнакомец. Читал ли Солженицына (в то время это сочли бы политическим обвинением).
Воронова, как выяснилось из разговора, это Жанна. Сначала я сказал , что Воронову не знаю, пока не оказалось, что это и есть Жанна. Да, ее знаю, встречал однажды у товарища. Знакомство шапочное. Очень милая женщина. Нет, нет, по кемпингу. О чем вы говорили в кемпинге 22 августа 1968 г.? Ну, как же можно помнить разговор, происходивший столько лет тому назад, разговор совершенно незначительный. Нет, нет, это не была просто встреча с женщиной, с вами была ваша жена. Так о чем вы говорили? Да ни о чем. Это было 22 августа 1968 г. и вы говорили о событиях в Чехословакии, о введении наших войск в Чехословакию. Да нет же, об этом не было никакого разговора. (Я отлично помнил, что об этом не было сказано ни слова. Я злился на В. И. за этого священника, которого он притащил с собой, человека незнакомого. А меня просто распирало желание обсудить эту тему.) Ну как же, официантка сказала, что когда она обслуживала ваш столик, то разговор шел о чехословацких событиях. (Вот так: чистая провокация!) Хорошо хоть не предложил устроить очную ставку с официанткой. Он ведь хорошо знал, что берет меня «на пушку».) Этот сюжет в разговоре как-то многозначительным молчанием и закончился: мол, еще вернемся к этому.
И опять. Давайте по кемпингу. Что вам передали читать? Ничего не дали (и это правда). Но вы читали Солженицына? Да, читал. Все встрепенулись. Что, что? Несколько рассказов, например, «Матренин двор», «Случай на станции Кречетовка». А главное, «Один день Ивана Денисовича». Очень интересная повесть. Удивительно, как в таких тяжелых условиях во время работы на строительстве Ивана Денисовича невольно охватывает азарт рабочего человека, прямо-таки энтузиазм... Тут меня бесцеремонно прервали: этого не надо. Это опубликованные в советской печати вещи. А из неопубликованного что вы читали? Из «самиздатовского» я ничего не читал. Где это возьмешь? Интересно бы было почитать... Откуда вы знаете такое слово «самиздат»? Вы с этим, значит знакомы? Термин «самиздат» у нас в печати, в «Литературной газете» встречался. Нет, в печати это слово не употребляется. Как же не употребляется, очень даже встречается. И вы ничего ненапечатанного не читали, у вас этого нет? Да нет, откуда, где взять, нет, ничего не читал.
Новый поворот «беседы». С кем вы обсуждали чехословацкие события? Как вы относитесь к ним? Как я отношусь? Я был очень удивлен, не мог понять, как же это так, только что договорились в Чиерне-над-Тиссой и вдруг... Было непонятно, что же произошло? Было недоумение, беспокойство. Так с кем вы разговаривали об этом, с кем обсуждали события, ввод войск Варшавского договора в Чехословакию? Как к этому отнеслись ваши коллеги? Как отнеслись? Так же, как и я. Были все обеспокоены, удивлены. Кто именно?
От меня явно хотели услышать фамилии, «компрометирующие» сведения. Я отделывался все теми же наивными словами: ни с кем специально не говорил о чехословацких событиях, люди были тогда удивлены, но теперь все стало понятным и никаких разговоров на эту тему никто не ведет.
Вот тут я, понятно, кривил душой. Оккупация Чехословакии буквально всех потрясла. Правда, и напугала. Послехрущевский период был ясен. Консервативные силы стремились к реваншу, мечтали вернуться к дохрущевским временам, отказаться от идей XX съезда, восстановить если не культ, то хотя бы авторитет Сталина. И тут «Пражская весна», чешская зараза. Этого допустить нельзя было. Уговоры, угрозы не подействовали. Остался один аргумент — танки. Пропагандистская шумиха насчет якобы предполагаемого вторжения империалистов, насчет антисоциалистических выступлений внутренней контрреволюции и т. п. мало кого могла обмануть. За исключением тех, кто хотел быть обманут.
И последний аргумент — танки — двинули. А вместе с тем надо было укрепить тоталитарный режим внутри страны. И новый зажим начался. Первыми жертвами стали несколько героев, пытавшихся устроить демонстрацию на Красной площади. Это были первые, но далеко не единственные и не последние. Параллельно шла информационная блокада, глушение радио «из-за бугра», шальная кампания в прессе.
«Беседа» с молодцами из госбезопасности окончилась на каких-то неопределенных нотах. Можно было ожидать продолжения, но какого и когда? Дома в это время у меня практически ничего крамольного не было. А от того, что было, я в тот же день избавился. Даже магнитофонные пленки — очень плохие, перезаписи с перезаписей с разрывами и пропусками, — которые при желании можно тоже посчитать крамольными, пришлось уничтожить. А записи были «Теркин на том свете» в исполнении автора, т. е. А. Твардовского, песни А. Галича, Б. Окуджавы, «Антисемит» В. Высоцкого, «Товарищ Сталин, вы большой ученый...» Юза Алешковского и т. п. Сейчас в 1991 г. это странно слышать. Но тогда можно было всего ожидать.
Когда я уходил от «собеседников», их лица, особенно майора Романова, были непроницаемы. Напутствовали они меня так: «О нашей встрече здесь никому не говорите. В подъезде этого дома бывает много народа. Если кто-либо знакомый спросит, что вы тут делаете, скажите, что ходили в нотариальную контору, тут выше нас».
В большом смятении я возвращался на кафедру. Выходя с кафедры за П-уком (как он позже представился) «на одну минуту», я оставил свою палку, мою неизбежную спутницу с 1945 г., около своего письменного стола. Пришлось же идти по лестницам и немного по улице. Это было довольно трудно. Особенно после «задушевной» беседы.
Сев за свой стол, облегченно вздохнул. Ничего не изменилось, все на месте. Дожидаются студенты. Лаборантка принесла приглашение на заседание Совета.
Казалось, пронесло. Время шло. Наверно, обо мне забыли. Но не тут-то было. Прошло некоторое время, месяца три-четыре. Звонок по телефону. Нет, нет, может быть, он отдыхает, тогда я позвоню в другой раз. Не тревожьте его.
Звонил П-ук, один из «собеседников», приходивший за мной на кафедру. Очень вежливо, извиняясь, просил меня зайти к нему на несколько минут. В Бюро пропусков, оно против Управления, вам будет заказан пропуск. Там рядом сможете поставить свою машину. Кстати, у вас теперь другая машина? И правда, срок эксплуатации моего «Москвича-403» вышел и я получил через собес как инвалид Отечественной войны новую, «Запорожец». Наблюдательные товарищи.
П-ук завел меня в одну из пустых комнат, пустой чистый письменный стол, два-три стула. И все. Начался новый разговор.
В это время жена, взволнованная приглашением меня в Управление КГБ по нашей области, идя на работу в университет, вдруг видит в вестибюле на втором этаже картину, от которой прямо обмерла. На доске почета находились фотопортреты передовиков учебной и научной работы. Среди них и том году была и моя фотография. И вот она видит, как какой-то мужчина приставил небольшую лесенку и снимает мой портрет. Мгновенно все связалось с вызовом в Управление КГБ. Что она могла подумать и почувствовать? Ведь вызвали на улицу Дзержинского (похоже, во всех городах Советского Союза гебистские управления находятся на улице Дзержинского. Или наоборот, от этих учреждений улицы получили свое название?).
Разговор с П-уком происходил в более мягком тоне, порой чуть ли не с товарищескими нотками. Один раз кто-то, видно, из начальства, зашел в кабинет, но почти сразу ушел. И П-ук выходил к «руководству», как он сказал, но ненадолго.
К моему удивлению, тема прошлой беседы практически не затрагивалась. Спросил о настроениях в университете, о моих знакомых, особенно об эмигрантских настроениях. Да у нас, как мне известно, таких настроений нет, никто и не думает покидать СССР. Нет, нет, перебивает меня П-ук, каждый гражданин имеет право эмигрировать. Это право зафиксировано в официальных документах. Можно подать заявление, тут ничего незаконного нет. Вот, например, Б-с собирается уезжать Вы ошибаетесь, Б-с как раз и не думает об этом. Но он, по нашим сведениям, подал прошение. Да, нет же, Б-с никуда не собирается. Но у нас такие сведения. Может быть, однофамилец? Наш Б-с и не думает об этом, знали бы. А другие ваши коллеги? В. И.? Он русский по национальности, ни о каком Израиле он и не думает. Вы уверены, что он русский, а не еврей? Конечно, уверен, знаю его не первый год. И родителей его видел, когда они приезжали во Львов. Вообще это мой старый товарищ... Ну, а еще кто ваши друзья? Много друзей. А вот В. И., о котором я упоминал, мой старый друг.
В этом месте П-ук как бы про себя произнес тихо: «Я бы не считал его своим другом».
Вот так? Что бы это значило?
А Л-ский тоже никуда не собирается? Никуда.
Вообще тема эмиграции П-ука очень интересовала. Кончался 1972 год, вопрос становился все более актуальным.
Не получив от меня никаких сведений, П-ук сказал:
— Чтобы закрыть дело (ого, «дело»?), напишите обо всем этом.
— О чем же, почему это я должен писать? Нет, уж увольте.
И тут я вижу, как выражение лица П-ука, его голос из доброжелательного становится жестким и безапелляционным.
— Вы должны написать то, что сами говорили. Так нужно, и «руководство» требует, — сказал он с нажимом. — И о себе напишите. О себе. Постарайтесь в патриотическом духе. Прямо и патриотично. Вот вам бумага. Пишите. На чье имя? Ни на чье, просто напишите то, что думаете обо всем, о чем мы с вами говорили. Непатриотичнее. Прямолинейно. Надо закрыть дело («Дело»?).
Мне показалось, что заключительные слова он произнес прямо-таки по-товарищески. Затем он вышел из комнаты.
Сел писать. Написал. Без всякого адреса и обращения, что я никаких эмигрантских настроений на факультете не знаю, их, по-моему, просто нет (тогда это так и было). Что касается меня, то я родился и вырос в семье коммуниста и сам являюсь членом партии, и, естественно, никуда эмигрировать не собираюсь. Мой отец был коммунистом и патриотом, хотя и погиб, был оклеветан в 1937 году. Мой брат сражался и погиб на фронте в конце 1942 года. Я тоже был на фронте, потерял в бою ногу в 1944 г.
Эту бумагу я передал П-уку. Закрыла ли она «дело»? Не знаю. Знаю только, что эта бумага лежит где-то в архиве КГБ. И при случае ее могут использовать. Как использовать? Не знаю, но опыт использования документов в любых целях путем пропусков, умолчаний, комментариев есть большой.
Пока пронесло. Даже фотографию оставили на месте, просто немного обновили доску почета. Прямо хеппи енд.
А как же Чехословакия? Там начался свой период застоя. Компартия этой страны весной 1968 г. достигла огромной популярности и авторитета. Стойко держались арестованные члены руководства. Их вывезли в Москву и «выкручивали руки». В Праге проходил подпольный XIV съезд КПЧ. Но оккупация свое дело сделала. Позже провели под руководством коллаборантов съезд КПЧ, который тоже назвали XIV. Имея в виду, что того, подпольного съезда не было и все.
В Чехословакии воцарилось уныние. Все мировые демократические силы были ошеломлены и еще долго не могли отделаться от шока.
Чехословакия была самым верным, сильным союзником СССР, с сильными прорусскими и просоветскими симпатиями. Официально признано, что вторжение в Чехословакию было большой ошибкой. Ошибкой!
До сегодняшнего дня в Чехословакии живет, не угасая, нелюбовь (мягко говоря) к советским людям. Иногда она принимает форму осквернения могил, памятников советским воинам, даже тем, которых как освободителей с восторгом встречали в 1945 г.!
А мы? У нас осталось чувство горечи и тоски по похороненным надеждам на социализм с человеческим лицом. Может быть, геройский поход генерала Павловского стал одной из составляющих стойкого отвержения самой идеи социализма.
Грустно жить на свете, друзья.
Львов, лето 1991 г.
