гроб для соломона розенберга
Документальная повесть
Балканы, как видно, не зря называют пороховым погребом Европы. Сколько войн, нашествий, завоеваний тут прошло. Между нижним течением Дуная и Черным морем находится благодатная область Добруджа, населенная болгарами и румынами, а также многочисленными вечными скитальцами цыганами и евреями. В результате последней русско-турецкой 1877-1878 гг. войны Добруджа перешла от Османской империи к христианским государствам. Но это не принесло мира, ибо между Болгарией и Румынией обострилась борьба за обладание этой областью. В конце концов большая часть Добруджи осталась в составе Румынии.
Военно-политические события оказали большое влияние на формирование черт характера населения. Это существенно для нашего рассказа, ведь родиной его героя была Северная Добруджа, район города Тулча, городишко Бабадаг, которого на карте и не найдешь. Это дельта Дуная, великая европейская река разделяется на отдельные рукава, впадающие в Черное море. Солнечный край, много воды, рыбы, овощей и фруктов.
Тут в еврейской семье в 1891 г. родился Соломон Розенберг. Дитя своего края, он владел с детства тремя языками. Его родители считали родным его языком еврейский, то есть идиш. Родителей он потерял в пять и восемь лет. Своим родным он считал румынский язык. Владел и болгарским. Во всяком случае, босоногие разноплеменные мальчишки свободно общались на трех языках. Часами не вылезали из воды. Родители этих ребят, их бабушки и дедушки хорошо помнили турецких властителей.
Время шло и времена менялись. В начале XX века на Балканах прошумели две Балканские войны. В 1913 году всю Добруджу заняли румыны. На этом и был заключен Бухарестский мир. Осенью 1915 года Болгария вступила в Первую мировую войну на стороне австро-германского блока. А в 1916 году Румыния вступила в Первую мировую войну на стороне России и Антанты. Но дела румын на фронте складывались плохо. Большая часть их страны была занята противником. Была занята болгарами и Южная Добруджа.
К этому времени бывшие тульчинские мальчишки превратились в румынских солдат. Молодой черноволосый человек с университетским юридическим образованием превратился в офицера румынской армии. Участвовал в боях, был отмечен командованием, был ранен (левая рука с тех пор осталась немного короче правой) и попал в плен к болгарам.
Болгарский плен был очень тяжелый. Многие конвоиры рассматривали пленных — уроженцев Добруд-жи — чуть ли не как предателей. Пользуясь тем, что те знали болгарский язык, словесно издевались над ними. Не всегда словесно. Не церемонились и при случае пускали в ход кулаки. В лагере военнопленных даже в офицерском бараке скученность была ужасная, кругом антисанитария.
Для Соломона, или как его домашние называли Шики, о чем он часто вспоминал с грустной улыбкой, наступили тяжелые дни. Жестокая болезнь свалила сильного мужчину. Настоящего лечения не было. Тиф вершил свое дело. Слух о критическом состоянии офицера-еврея дошел до еврейской общины. Что можно было сделать? Заказали для единоверца гроб и послали в лагерь военнопленных.
К счастью, покойник не состоялся. Молодой организм победил, и гроб для Соломона не понадобился. Когда Соломон поднялся и мог выходить, товарищ спросил его: «Ты можешь выдержать трудную сцену?» Получив бодрый ответ, он завел его в сарай и показал гроб, на котором четко было написано его имя и фамилия.
После окончания войны Соломон не раз, смеясь, вспоминал этот забавный эпизод. И так же, смеясь, говорил, что друзья уже после выздоровления пророчили ему долгую жизнь: коль вышел из такого переплета, то жить тебе и жить счастливо много лет. На военной службе Соломона коллеги уважали. Командиры уговаривали остаться постоянно на военной службе. Обещали содействие и быстрое производство в чинах. Но одно маленькое условие: поменяй свою очень уж еврейскую фамилию на что-то вроде румынской. Да нет, можно и не креститься, только сделай приличную фамилию. Скажем, Розяну.
Итак, предстояло совершить первый акт предательства. Соломон Розенберг решительно отказался. Посидели с друзьями за столиком с хорошим вином, распрощались. Пути разошлись.
Соломон выбрал другой путь. Выпускник юридического факультета Бухарестского университета, молодой защитник начал свою практику в Кишиневе. На дверях дома, где он снял квартиру, прикрепил табличку «Адвокат С. Розенберг». Стал он членом и вскоре даже секретарем Коллегии адвокатов. Непосредственный прием клиентов, частную практику вел в своей, так сказать, конторе.
Через некоторое время в «конторе» появился еще один сотрудник. Численность сотрудников удвоилась: кроме Соломона Розенберга появилась молодая выпускница юридического факультета Ясского университета Полина. Она была принята в Коллегию адвокатов стажером и попала в этом качестве к Соломону Розенбергу.
Кишинев являлся как бы столицей Бессарабии. Это чисто аграрный край, — край кукурузы и винограда, пшеницы и арбузов, прочих зеленых плодов, — более ста лет находился в составе Российской империи. Во время революции и гражданской войны союзница России по мировой войне — Румыния в 1918 г. аннексировала Бессарабию. И стала она частью Румынского королевства, хотя Советская Россия и СССР никогда юридически этого не признавала.
1
Кишинев был городом небольшим. Основное население Бессарабии составляли молдаване, а попросту, те же румыны. Но в самом Кишиневе и некоторых других городах Бессарабии было очень много украинцев, русских, евреев, гагаузов, цыган. В Кишиневе господствовал русский язык, были русские газеты, библиотеки. В этой бывшей российской провинции осело немало деятелей русской культуры. Тут побывал в начале 20-х гг. XIX в. А. С. Пушкин. В поисках, как теперь бы сказали, русскоязычной аудитории сюда в новейшее время на гастроли приезжали русские артисты из эмиграции. Тут побывал и Ф. И. Шаляпин. Несмотря на страшно дорогие билеты на его концерт, все они были проданы. Бывали эстрадные артисты, лихие и грустные песни исполнял П. Лещенко. Можно было посмотреть казачью джигитовку.
Новые власти усиленно проводили румынизацию. В многочисленных магазинах и лавках приказчики мучились с румынскими разговорниками и словарями. Если не большинство их, то очень многие были евреи и говорили они на идиш или по-русски, когда никто чужой, т. е. румын, не видел.
Ухоженные, стояли православные храмы. В ресторанах играли музыканты, посетители — местная интеллигенция, окрестные помещики, торговцы, служащие, арендаторы.
Несмотря на политику румынизации, в целом Кишинев сохранял колорит южного города российской провинции.
Адвокат Соломон Розенберг вел прием дома. Это было в центре Кишинева. Не сразу пришла известность. Тут самое времясказать несколько слов о стажере — компаньонке Соломона Розенберга Полине, ставшей через некоторое время его женой. Родом она была из города Оргеева, недалеко находящегося от Кишинева. По окончании женской гимназии, в Кишиневе она должна была доедать за полный курс мужской гимназии (русский язык, латынь, математику), чтобы получить право на поступление в университет. Чтобы жить и готовиться к университету, давала уроки.
Сложное было время. Уже три года Россия участвовала в мировой войне. В феврале (по новому стилю в марте) 1917 г. произошла революция. Волна ликования, опьянения свободой разлилась по стране, захватывая и армию, и окраины империи.
Полина (Пая — в метрике) осенью 1917 года направилась в Одессу, где поступила на первый курс историко-филологического факультета Новороссийского университета. Одесса, многонациональная, шумная, крикливая, яркая, бурлила митингами, собраниями. В Петрограде произошел Октябрьский переворот. Вся жизнь переворачивалась. Занятия в университете вроде бы и продолжались, но нормальная жизнь надломилась. В стране разгоралась гражданская война.
В каникулы, окончив первый курс, Полина в свои двадцать лет возвращалась домой в Бессарабию, переполненная впечатлениями, с основательной путаницей в голове, но, в общем, весьма демократическими, даже революционными настроениями. И попала в ловушку: Румыния оккупировала Бессарабию. Россия оказалась отрезанной.
Но надо было продолжать образование. Ближайший университет был в Румынских Яссах. И она направилась туда, поступила на первый курс юридического и одновременно вольнослушательницей историко-филологического факультетов. Приходилось все начинать сначала, да еще на малознакомом румынском языке.
Деканом юридического факультета был известный антисемит, ставший одним из активных деятелей «Железной гвардии», некто Ион Куза. На одном курсе с Полиной был Зелия Кодреану, ставший одним из реакционных правых деятелей. Если случайно на одну скамью с ним садилась еврейка или еврей, он демонстративно пересаживался на другое место. Такова была обстановка. Тяжело было ее наблюдать, особенно после бурных революционных демократических событий, еще так недавно происходивших на ее глазах в Одессе.
Только в 1922 г., после окончания Ясского университета, двадцатитрехлетняя Полина становится стажером, затем и членом Кишиневской Коллегии адвокатов. Тут и фамилию сменила, выйдя замуж, и стала именоваться госпожой Розенберг. Была она небольшого роста, хорошо сложена, с круглой головой и густыми светлыми пьющимися волосами. Привлекал ее мягкий характер, светящиеся большие серые глаза. Быстро сложилась семейная адвокатская «фирма», расположенная в квартире Розенбергов.
Тут, в квартире по улице Гоголя, часто собирались демократы-интеллигенты. Обсуждали политические события.
Группу демократов-антифашистов, оказавшихся на скамье подсудимых, возглавлял профессор богословского факультета, археолог и историк культуры Петре Константинеску-Яшь. Рядом с ним на скамье подсудимых оказалась Полина Розенберг, входившая в эту группу. Многие были осуждены на разные сроки. Несколько человек вышли на свободу. Среди них была и Полина Розенберг.
Защитниками на этом процессе выступали Луциу Патрашкану и Георге Маурер. После Второй мировой войны и падения монархии Константинеску-Яшь, Патрашкану и Маурер стали крупнейшими политическими и государственными деятелями Румынии.
Супруги Розенберг продолжали свою общественную деятельность. Но и жизнь домашняя шла своим порядком. В 1924 г. родилась дочь Юлия, а в 1928 г. вторая дочь Сильвия. Летом с детьми ездили к Черному морю на юге Бессарабии, а чаще в горы, обычно в Трансильванию. Это было доступно. Румыния — страна аграрная в те годы, дешевизна на продукты питания, фрукты, вина, а также стоимость обслуживания были низкими. Трансильванские горы, покрытые лесами, удивительно красивы, особенно в районе перевала. Не случайно их часто называли Трансильванскими Альпами. (Не в обиду будь сказано, чем меньше страна, тем старается особенно представить себя величественнее: Бухарест — маленький Париж, горы, часть Карпатской горной системы — Трансильванские Альпы!)
Соломон Розенберг стал довольно известным адвокатом, уважаемым человеком. Он был избран главой еврейской общины. Вскоре стал депутатом парламента Румынии. Часто приходилось ездить в Бухарест на заседания парламента. В условиях Румынии это было
Розснбсрг Соломон Исасвич (1891—1942) и
Розснбсрг Полина Григорьевна (1898—1961)
Фо'то 1937 г.
непросто для еврея! На заседания надо было ездить на автомобиле. Так требовали приличия в этом маленьком Париже. Своего автомобиля не было, приходилось нанимать. Все время заседания машина должна была дожидаться своего седока. Это было накладно. Но иначе было невозможно.
Полина Розенберг превратилась в активного бойца за женскую эмансипацию. Была избрана в число членов городского муниципалитета.
В Бессарабии проживало много евреев. Годы после Первой мировой войны, особенно 30-е годы XX в., отличались, среди прочего, ростом национализма и фашизацией в ряде стран. И в Румынии шли эти процессы. Крайний национализм и фашизм, естественно, сопровождались усилением антисемитизма в теории и пропаганде, на практике. Это вызывало ответную реакцию, среди еврейской молодежи прежде всего. Одно направление — самое массовое — приток евреев в общедемократические и ренолюционнные организации. Хорошо известно, что процент евреев в этих организациях, особенно левых, революционных, в том числе коммунистических, был выше их относительной численнности среди населения.
В то же время возникло много сионистских и других организаций, от крайне левых, прокоммунистических, до сугубо националистических, клерикальных, замкнутых.
Между демократическими и сионистскими движениями имелись принципиальные расхождения, а порой и вражда.
Сионисты, в общем, чаще пропагандировали идею самостоятельного еврейского движения, создания еврейского государства, агитировали за переезд в Палестину, что было, кстати, сопряжено с немалыми трудностями. Британские власти (Палестина после Первой мировой войны в качестве подмандатной территории была отдана Великобритании) готовы были скорее помочь лояльному арабскому населению и опасались лишних конфликтов из-за еврейской иммиграции. Все же какая-то часть молодежи перебралась в Палестину. Во множестве мест в Кишиневе были развешаны голубые кружки со звездой Давида для сбора пожертвований для целей иммиграции, покупки земельных участков в Палестине.
Некоторые молодые люди (халуци) направлялись в Палестину с пустыми руками, рассчитывая только на эти свои руки. Они создавали там свои первые общины-коммуны (киббуцы).
Среди пионеров движения за превращение Палестины в еврейскую землю был родной брат Полины Исаак (Ицхак). Не имея средств, с пустыми руками и добрыми товарищами он добирается до Палестины. Организовав артель грузчиков, живут случайными заработками, преимущественно по погрузке и разгрузке кораблей в порту, на строительных площадках, а также расчистке земельных участков от камней. Тяжким трудом с годами приобрели телегу, осла и стали маленькой транспортной компанией, дела которой постепенно укреплялись.
Позже при личной встрече на вопрос: «А чем конкретно вы-то занимаетесь, ведь вам уже, извините, порядочно лет?» — был простой ответ: «Всем, что нужно: пришел товар — оставляем свои письменные столы и идем все на погрузку, а после обеда оформляем все бумаги». — «Так вы занимаетсь физическим трудом или умственным?» — «Я не понимаю. Чем нужно, тем и занимаемся. Мы же одна компания».
Этот подлинный диалог происходил в 1961 г. во время посещения Ицхаком Черновцов. Он прилетел в Черновцы прощаться с сестрой Полиной. Она умирала от рака. И хотя документы Ицхака были оформлены немедленно (был период временного улучшения отношений СССР с Израилем), он все же опоздал.
Предыдущая (последняя) встреча сестры с братом имела место в Кишиневе, незадолго до начала войны и обрушившихся на семью Розенбергов бедствий.
Ицхак приезжал повидаться с родными: матерью, сестрой и братьями. Говорили обо всем. И о политике, конечно, которая развела сестру с братом. Положение было тревожное. Розенберги вскоре оказались в «социалистическом» Советском Союзе, а Ицхак остался в сионистском Израиле.
Сторонники участия в общедемократических и рабочих движениях считали, что должны бороться за свои права, за лучшее будущее в одном демократическом потоке. Таких было все же большинство.
Соломон Розенберг был активным участником общественно-политического движения, вступил в крестьянскую «царанистскую» партию, от которой проходил дважды в парламент. Был председателем еврейской общины Бессарабии, был в руководстве еврейской общины Румынии. Однако к сионистскому движению непосредственно не примыкал. Был против покупки земель в Палестине. С прямотой бывшего солдата заявлял, что земли не покупают, а завоевывают. Соломон считал, что в политике каждый волен поступать согласно велению своего сознания. Полина Розенберг была в общем-то не в числе сторонников сионизма.
Детство, годы взросления, начало своих «университетов» она провела в России, в русской среде, где господствовала русская демократическая культура. Вообще была настроена решительно прорусски и после революции — просоветски. Конечно, доходили известия об ужасах гражданской войны, расстрелах, коллективизации и голоде. Об этом нередко рассказывали люди из так называемой первой эмиграции. С ними приходилось нередко встречаться. Но это были люди обиженные, изгнанные или бежавшие. Пресса? Так ведь это буржуазная печать, брехливая и антисоветская изначально. Правда о России другая. Это полеты героев-летчиков в Арктике, это кинофильмы «Последний табор», «Новый Гулливер» (ах, какая кинотехника!), «Искатели счастья» (эта картина шла под названием «Иммигранты»). Они имели большой резонанс. Правда, странными и непонятными показались московские процессы второй половины 30-х годов. Но это чисто политические внутренние дела. А тут рядом — своя реакционная рать, а тут рядом — Гитлер!
Суровая действительность развивалась дальше.
Под новый 1940 год собралась на улице Гоголя большая компания. Произносились речи и тосты. Шла мировая война, пала Польша, «странная война» на западе Европы, угрожающе непонятная продолжалась. Совсем непонятной была советско-финляндская война, Литва, Латвия и Эстония стали советскими республиками.
Произносились антивоенные, антифашистские слова, лозунги в честь России, Советского Союза, против поднимающейся румынской реакции. Это, в сущности, была антифашистская демократическая встреча нового, рокового 1940 года.
Просоветские симпатии не были подорваны.Когда наступил день освобождения Бессарабии — 28 июня 1940 г., ликованию населения не было предела! С восторгом встречали Красную Армию! Как известно по официальному положению, в течение трех суток можно было остаться в Бессарабии или переехать в Румынию.
Соломон Розенберг в это время числился призванным на очередные офицерские сборы на переподготовку. Пришлось надеть румынскую форму. Дома подшучивали: бравый лейтенант в пятьдесят лет! (Справедливости ради: должно было прийти производство в капитаны, но где-то еще находилось в канцелярских недрах.) И тут приказ: немедля отправиться на румынскую территорию. Соломона это совсем не радовало. С какой стати он должен служить Румынии, в которой усиленно проходил процесс фашизации?
Договорился с Полиной об условных сигналах, фразах, которыми он будет сообщать о себе, как только освободится. У всех было приподнятое настроение, ждали демократических перемен с приходом Советской власти.
Но приказ! В поезде он услышал другой «сигнал»: громкий разговор, в котором многократно звучало «жид», «жиды». И он решился. Отстал от поезда и, где пешком, где как, добрался домой. Советские военнослужащие по дороге были с Соломоном очень корректны, производили самое благоприятное впечатление.
Очень скоро наступило удивление и отрезвление. Стали появляться новые люди. Рассказывали, как один человек заказал в кафе яичницу из десяти яиц. Приезжали из Одессы люди и покупали в огромных количествах сахар, масло, обувь, материи. Что они там голодные, что ли? В квартиру заходили и спрашивали, не продается ли мебель? А часы?
В квартире пришлось уплотниться. Появились соседи. Очень милые люди, но почему надо жить в одной квартире? Создали новую Коллегию адвокатов, в которую приняли Полину. А вот Соломона не приняли, как бывшего члена царанистской (крестьянской), т. е. буржуазной партии. Правда, поручили ему перевести на молдавский язык Гражданский кодекс.
А потом пошло совсем странное. Пригласили Соломона в некое учреждение и завели интимную беседу. Сейчас, мол, устанавливается новая справедливая власть, советский строй. Надо ему помогать. Немало еще недоброжелателей, врагов, таких, которые не смирились с потерей своей собственности. Всякие там лавочники, кулаки, члены буржуазных партий, националисты и прочие антисоветчики, враги трудящегося народа. Вы человек лояльный к нам и должны в этом враждебном окружении нам помочь. Вас в городе знают, уважают. Посещайте кафе, рестораны, мы можем поддержать вас материально. Прислушивайтесь к разговорам. И обо всем сообщайте нам. Мы организуем для вас поездку в Бухарест. Там много ресторанов, кафе. Всякие разговоры ведутся.
«Беседа» была длинной. Целую ночь. Подробно расспрашивали о его жизни и работе, переходили к запугиванию, затем снова к уговорам и снова к запугиванию. Как бы выйдя из себя, следователь поднимал трубку телефона и бросал в нее: «Уведите арестованного!» Но, смягчившись, снова продолжал «беседу».
Соломон давно понял, что из него просто хотят сделать доносчика, провокатора или, как теперь некоторые выражаются, как им кажется, деликатно, — «помощника». Это его, бывшего боевого офицера, человека определенных взглядов на честь и достоинство, порядочность, человека культурного, впитавшего европейскую культуру! Подобные эпизоды описаны неоднократно в произведениях антифашистов, клеймящих гестаповские методы, а тут у нас порядки, царившие в сигуранце — румынской политической полиции — с ее застенками, провокаторами, коварными методами и жестокой местью, пытками. И вот советская полиция!
Как вырваться? Возмутиться, отказаться, — этого не простят и не позволят. Вы же демократ, за советскую власть? Достаточно вежливо, но жестко .идет «разговор». Да, конечно, я за советскую власть. Но ничем полезным вам быть не могу. Ничего такого не умею и не знаю.
Вышел на улицу. Глотнул свежего воздуха. Что же происходит? Как, куда бежать, что делать?
Об этом позаботились другие. В одних кабинетах велись одни разговоры, а в других готовились к другим акциям. В июне 1941 г. Соломон случайно встретил следователя, с которым не так давно «беседовал». Как ваши дела, тов. Розенберг? Если вас будут притеснять, чинить неприятности, сообщите мне. Я скажу, что вы порядочный человек. Знал ли этот «следователь» (так его про себя назвал Соломон) о готовящихся делах или это случайное совпадение?
В ночь на 13 июня 1941 г. в дверь позвонили. Один в форме, с винтовкой, трое в штатском. Начался длинный обыск. Ничего не нашли. И не могли найти. Все перерыли. Дали на сборы времени в обрез. Разрешили взять на всю семью минимум вещей. Ни Соломон, ни Полина, не говоря уже о бабушке — матери Полины, которая вообще почти не понимала по-русски, и девочках 16 и 13 лет, не в состоянии были понять происходящее. Старшая из сестер пыталась даже спорить и доказывать, не имеете, мол, права... А тот, что в форме, красноармеец, шептал: «Продукты возьмите, продукты.»
Кто мог знать, что началось осуществление нового людоедского плана Сталина? С разницей в день-два на западноукраинских и западнобелорусских землях, в Литве, Латвии, Эстонии, в Карело-Финской республике, недавно, после той «войны незнаменитой» (А.Твардовский), созданной из Карелии и присоединенных бывших финляндских территорий, охватила десятки тысяч, да нет, сотни тысяч. Невинных людей с семьями хватали и отправляли в неизвестность. За какие вины? Члены буржуазных партий, как например, Соломон был членом царанистской, т. е. крестьянской партии; другой имел магазин готового платья; третий содержал ресторанчик или аптеку; у четвертого были родственники за границей; пятый зарабатывал на хлеб изготовлением обуви или мебели; кто-то жил, не имея постоянного заработка, и подрабатывал по случаю, что-то покупая-продавая; кто-то арендовал виноградник; кто-то служил управляющим фабрикой; владельцы домов. Были схвачены многие представители интеллигенции: врачи, адвокаты, а также те, кто выражал неудовольствие, протестовал против конфискации имущества или отказался сотрудничать в качестве «помощников», как говорили, органов. Сколько было вывезено служителей культа — глубоких стариков и молодых. Даже представительниц древнейшей профессии, как нетрудовой элемент, отправили в дальние края.
Поразительно, но это было так: многие леводемократические деятели, члены социалистических или социал-демократических организаций, левых и правых, сионистских, разных националистических организаций, даже многие коммунисты из распущенной Коминтерном в 1938 г. компартии бывшей Польши и многие, многие люди, вообще не имевшие никакого отношения к какой-либо политической деятельности, были охвачены этой акцией. А кто может сказать, сколько людей попало в эту мясорубку «просто» по подлым наветам, из желания получить освободившуюся квартиру, мебель, из-за личной неприязни, склоки, ссоры. Были разбужены самые низменные, подлые инстинкты. Атмосфера массового доносительства, неуверенности, страха и неразберихи очень удобна.
Если все же искать какие-то холодные, рациональные объяснения, то можно сказать лишь так: все более или менее деятельные элементы народа, разных социальных и национальных слоев, политических взглядов, религиозных конфессий, все эти люди составляют активную, думающую часть населения, которая может стать питательной почвой опасных для тоталитарной власти явлений. Чтоб зло пресечь, надо уничтожить эту почву полностью. Зачем искать конкретных виноватых, — всех поголовно устранить, и дело сделано.
Иногда задаешься наивным вопросом, для чего это делалось? Тупая догма — построение нового общества равенства без непролетарских элементов? Особенно ненавистна была для Шариковых и Швондеров (по Булгакову) мелкая буржуазия и еще отвратительнее — интеллигенция. На руках бездельников нет мозолей, а судить, рассуждать горазды. Еще старая интеллигенция в экстазе самобичевания всегда говорила о долге перед народом. Эти благородные порывы были доведены до абсурда сталинскими идеологами, послужили теоретической основой массовых гонений.
А, может быть, все проще. Маньяк искал жертвы. Или действительно боялся еще не запуганного до смерти нового советского населения, еще не рабски покорного, не привыкшего славить свое рабство?
Иногда даже приходит в голову мысль, ныне кажущаяся дикой: может, Сталин был одержим идеей своего величия и полагал, что он один может заставить людей быть счастливыми? Глубоко презирая людей (они же ничего не понимают!), он принудительно построит для них светлое общество. Традиции Нечаева и нечаевщины? А его опричники, кто же они?
И вот теплушка. Слово это прочно вошло в язык и жизнь. Сколько миллионов наших сограждан испытали на себе прелести теплушек. Кстати, «теплушки» отнюдь не теплые, разве что в жаркое время года. Обыкновенные товарные железнодорожные вагоны. Их прелести испытали «раскулаченные» крестьяне, чуждые (кому?) элементы, высылаемые из постоянных мест проживания. Многочисленные жители ГУЛага, — все хорошо с ними познакомились. А целые депортированные народы еще до Отечественной войны — корейцы и другие жители Дальнего Востока. А сколько миллионов ехало на фронт и с фронта. А новые депортации целых народов Северного Кавказа, крымских татар! Какое нужно перо, чтобы сложить трагедию о теплушке?
Стояло жаркое лето. В вагон-«теплушку» втиснули полным-полно людей, семьи с детьми и стариками. Целый день железнодорожный состав простоял на путях. Суетились, бегали вдоль состава какие-то люди. Соломон шепнул Полине: «Видимо, начнется война».
Прозвучала команда и всех мужчин, кроме одного-двух на вагон, отделили и заперли в отдельных вагонах с решетками. Что бы это значило? Кто-то сказал: баня. Но дело было в другом. Мужчины были осуждены заочно (кем, когда?) и отправлены в лагерь. Женщины и дети высылались вообще бессудно как члены семей осужденных.
С грохотом задвинулись двери теплушки. Разместились на двухъярусных нарах и начали тяжкий путь, растянувшийся на несколько недель. Полная неизвестность: что происходит, куда везут, где мужья и братья? И жара, духота. Санитарные условия... Поезд шел по непонятному расписанию. Иногда стоял на небольших станциях и полустанках. Можно было на несколько минут выйти из вагона, хотя пожилым женщинам это было сделать непросто. И далеко от вагона отойти было нельзя. Все естественные потребности отправлялись тут же, до туалета, если таковой был на полустанке, не успеть. Когда поезд долго не останавливался, пользовались ведрами, горшками за импровизированной занавеской. Питьевую воду приносили в ведрах, ее не хватало, чтобы помыться.
В казахстанских степях было легче с режимом: куда убежишь в бескрайних просторах? Казашки приносили и продавали фрукты и другую еду. По-русски говорили плохо. Чтобы их легче понимали, некоторые женщины невольно коверкали язык, кое-кто с этими нерусскими пытался говорить по-иностранному, по-румынски. Как-то все же договаривались?
Тут на какой-то станции узнали от засуетившихся конвоиров о начале войны. Что это несет с собой? Можно только гадать.
В Кзыл-Орде эшелон стал. Приехали. Жара, укрыться негде. Ждали. Наконец привезли на центральную усадьбу огромного совхоза Пахта-Арал. На подводах развезли по отделениям совхоза. Полина с детьми попала в отделение Интер, в четырех километрах от центра. Определили в бараки.
Тут были большие примитивные бараки, в каждом помещении по многу семей, преимущественно женщины с детьми. Единственное удобство — кое-как сколоченные нары, никаких перегородок.
Привыкшие в Бессарабии жить отдельными, довольно отчужденными национальными и религиозными общинами, только что томительными жаркими неделями объединенные общей бедой и теплушками, оказавшись на свободе (весьма относительной), без конвоя, здесь также разделились. Кто был организатором такой сегрегации, неизвестно, но возник отдельный «православный» барак. Говорили, что заводилой в этом была некая представительница древнейшей профессии из Кишинева.
Называли ее Клипа, (кажется, это была действительная ее фамилия), вкладывая в это слово всю нелюбовь и презрение к этой злой женщине, «ведьме». Морально-политическую атмосферу (как любила официальная пропаганда такие выражения!) определяли такие клипы. С этим приходилось считаться.
Поголовно всех поставили на работу по сбору хлопка. Работа трудная и непривычная. С бесконечными придирками, иногда небезобидными. Как-то приехал из центра «начальник» (тюремно-лагерная терминология) и разразился руганью, указывая на Полину: «Смотрите, как она работает!? Это же вредительство». И к бригадиру: «Оформляйте как вредительство».
А Полина не имела представления, как собирать хлопок. И со свойственной ей добросовестностью работала по своему разумению.
Но слово было сказано. Бригадиру, явно с неохотой, пришлось оформить «вредительство». К счастью, все затянулось, а через несколько дней бригадира призвали в армию. Похоже, обошлось.
Быт страшный. За продуктами надо идти в центр. Тут, на месте, в магазинчике «давали» муку. «А зачем нам мука, — спросила Полина, — что, пирожки будем тут печь, где?» Изможденный местный житель, стоявший в очереди, громко бурчал: «Привыкли пирожки есть, вот поработайте тут, поживите.»
Мучила мысль: что с Соломоном? Никаких известий. Тоска и безысходность угнетали. Тяжелая работа изматывала. Денег нет. Да и вещей на продажу почти нет. Купить все равно нечего. Как жить, что будет с детьми? Сводки с фронтов непонятные и страшные, сплошное отступление.
С сентября девочки пошли в школу в центр (4 км), получив предварительно разрешение в НКВД, т.к. проживание спецпереселенцев в центре было запрещено. Школа русская, впрочем, и население в большинстве было русскоязычное, как теперь говорят. Но жить дальше было все труднее. Приближалась осень, впереди маячила зима. Решились уехать. Строго говоря — бежать. В рабочем поселке Ленгеруголь (ныне город Ленгер) обосновалась семья брата Полины, попавшая сюда как эвакуированная из Бессарабии. Ленгер — это километров тридцать от города Чимкента, туда можно попасть поездом — от Чимкента шла специальная железнодорожная ветка.
В Ленгере прожили до осени 1946 г. Девочки тут окончили школу. Тут дождались окончания войны. Старшая дочь поехала учиться в Чимкент, где недавно открыли Химико-технологический институт. Но из этого ничего не получилось, уж очень было трудно одной в общежитии, без родных, да и душа не лежала к этой специальности. Вернулась в Ленгер.
Между тем, чтобы жить и работать, надо было как-то преодолеть многие препятствия. У Полины не осталось надежды на скорое возвращение Соломона. Сохранились некоторые старые документы, где была указана ее девичья фамилия. Еще после окончания гимназии Полина окончила курсы оспопрививателей. И этот старый русский документ сохранился. Неплохая специальность, дававшая некоторый заработок и продуктовые карточки. Главное же — настоящий документ, выданный на имя Полины Григорьевны. Скоро в маленьком Ленгере, где возникло много знакомых, удалось получить и другие документы. Когда «потеряли» паспорт, возникли затруднения с метриками детей.
Заметая следы своего статуса, через суд и показания «свидетелей»-земляков получили метрики детей, где отцом было вымышленное лицо. Согласно легенде, «отец» в первые годы войны был призван в Красную Армию и с тех пор о нем никаких сведений нет. Детям изменили имена, годы рождения.
Все эти наивные и довольно нелепые ухищрения создавали иллюзию законности положения. Старшая дочь попала по пути в Ленгер в недалекий Ташкент. На вокзале неожиданно столкнулась с одним из тех штатских, который в памятную ночь 13 июня 1941 года участвовал в операции по задержанию и вывозу семьи из Кишинева. Они сразу узнали друг друга. Надо же было с ними ругаться и спорить!
Этот пожилой седой еврей «в штатском», как видно, был из тех активистов, может быть, членов партии, которых привлекали в момент проведения массовой акции для помощи. Сердце упало и замерло. Что делать? А он спрашивает: «Что это за эмблема на кофточке? Откуда-то вы мне знакомы?»
С глупейшим видом сказала, что он обознался. Пока, удивленный, тот хлопал глазами, быстро ушла и скрылась в женской уборной, где и проторчала довольно долго, приходя в себя и дожидаясь поезда в Чимкент. Так начался многолетний страх, который преследовал всю жизнь. С поддельными, вернее, обманом полученными документами жить было страшно. Всю жизнь чувствовала себя преступницей. При поступлении на учебу, на работу прежде всего надо было заполнять анкету, а это самое опасное. Разоблачат — беда. В лучшем случае вышлют на место высылки, откуда нельзя было выезжать, — в Пахта-Арал. Но могли, скорее всего, судить. За какие преступления всю жизнь бояться?
Между тем в Ленгере как-то налаживался быт. Полина устроилась на работу юрисконсультом. Все же возымел действие документ, полученный при окончании юридического факультета (диплом). Старшая дочь научилась в свои шестнадцать лет ремеслу — искусству вязания. Ее кофточки и свитера привлекали внимание модниц. Поступали заказы, все их невозможно было выполнять. Но известный приработок вязание давало.
Ленгер — очень примитивно обустроенный шахтерский городок. Во время распутицы, дождей раскисшая земля, грязь делали улицы непроходимыми. Популярной обувью были шахтерские галоши, чуни, нередко на босу ногу. Липкая грязь вцеплялась в галоши, их приходилось привязывать к ногам. Вечером надо было еще выстирать единственное платье, чтобы оно успело высохнуть к утру. Устраивались люди как могли. Большинство на тяжелые работы в шахты, в подсобных хозяйствах, а также в учреждениях, снабженческих конторах, товарных базах рабочими (это давало продовольственные карточки), служащими.
Ленгер по языку был русским. Проживали же тут русские, казахи, украинцы, корейцы, которые еще раньше всех, еще в самом начале 30-х годов были насильственно переселены с Дальнего Востока. Проживало также много польских евреев, освобожденных из сибирских лагерей. Во время войны прибыло много эвакуированных евреев, украинцев. Тут можно было встретить москвичей и высланных в свое время крестьян. Многие поляки, отпущенные из лагерей, пошли в Армию Андерса, другие эшелонами в 1945 году возвращались в Польшу.
Всех можно было видеть на базаре. Как на строительстве Вавилонской башни, тут смешались все языки, физические типы: тюркские народы Средней Азии и Казахстана, ираноязычные жители, славяне и семиты, монголоиды.
Некоторые отчаянно бедствовали, просто пропадали. Другие, наоборот, развивали такую коммерцию, что превратились в людей поистине состоятельных. Одни продавали последние вещи, другие скупали золото и бриллианты. Прибыльно использовали свои должности многие, близко стоящие к торговле, снабжению, начальники разных рангов и ведомств. Один польский еврей, ходивший в галошах на босу ногу, не имея ничего другого, начал торговать поштучно спичками, баночками керосина. В 1945 г., уезжая из Ленгера, его жена острила: «Мой муж каменщик, он носит камни в карманах». Уезжая, спрятал под пломбы бриллианты. Вот горе было, когда одна пломба выпала и «камушек» потерялся!
Где еще наглядно можно было видеть такое пестрое расслоение, конгломерат наций и имущественных различий?
Прошли годы. Преступная семья в конце 1946 года переехала в Черновцы. Рабочих рук, особенно грамотных, знающих хорошо русский язык, в учреждениях остро не хватало. Предлагали заманчивые должности, но каждый раз приходилось отказываться. Режимное учреждение, слишком солидная контора. А это значит — анкеты, проверки. Нет, нет, подальше от беды.
Постоянный страх, осторожность в разговорах сильно повлияли на формирование черт характера. Выработался двойной способ поведения и даже мышления: один, так сказать, внутренний, для себя, другой — внешний, открытый. Излишняя осторожность, даже лукавство. Может быть, главное — безынициативность, пассивность.
Никогда не ставить перед собой никаких задач, если они выходят за обычные житейские рамки. Напрочь, в зародыше подавленное честолюбие.
Нет, нет, не о тщеславии речь, тщеславие всегда отдает ограниченностью, да и просто глупостью. Тщеславие смешно и никуда не ведет. Здоровое честолюбие — великий двигатель развития. Вся система советских порядков в любой отрасли ведет к пассивности, подавлению инициативы. Не зря шутники говорят: всякая инициатива наказуема. Это верно отражает социалистический уклад жизни. К чему суетиться? Все равно ничего существенного не добьешься. В годы так называемой перестройки призывы проявлять инициативу — творческую, коммерческую — гаснут в привычном неверии, неуверенности, нестабильности жизни и даже страхе. Да, страхе. Сегодня заработаешь, а завтра за это пострадаешь.
Сколько миллионов людей ходят под страхом вновь быть подвергнутыми наказанию за то, что некогда были наказаны, — неважно, справедливо или несправедливо, за невольное или сознательное нарушение бесчисленных инструкций, правил, параграфов. А ничего не нарушать невозможно, просто не проживешь.
Из рассказа о Соломоне Розенберге как-то незаметно исчез сам Соломон. Его семья утратила фамилию Розен-берг, изменились имена и отчества детей. Ну, а сам Соломон Розенберг? Его следы затерялись где-то в ГУЛаговских дебрях. Ни писем, ни официальных бумаг о нем, — ни звука. Впрочем, однажды человек, прибывший «оттуда», сказал, что видел его где-то в Ивделевских лагерях на Урале, в Свердловской области. Кто-то сказал, что Соломон, якобы, проявил неудовольствие, пытался спорить и в результате был расстрелян. Но все это лишь слухи.
Только в 1991 году в ответ на обращение к властям о судьбе отца дочь получила документы.
«...Розенберг С. И. был арестован 13.06.1941 г. как активный член буржуазной партии «царанистов». Особым Совещанием при НКВД СССР 21.03.42 г. приговорен к высшей мере наказания, приговор исполнен 25.04.42 г. в г. Ивдель Свердловской области. По материалам дела установить место захоронения не представляется возможным. Смерть зарегистрирована в июне 1989 г. в Кишиневском отделении ЗАГС».
Как похоронен Соломон? В общей могиле, конечно. Возможно, перед расстрелом вспомнил, как ему когда-то прислали гроб, когда он был в болгарском плену. Болгарские военные власти во время войны для пленного врага взяли гроб и сохранили его. В цивилизованном мире дань уважения к покойному нельзя не соблюдать. Но он тогда выжил. После этого друзья ему пророчили долгую жизнь, счастливую и спокойную.
Под Указ Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и начале 50-х годов» подпали многие тысячи жертв диких расправ. Среди реабилитированных и Соломон Исаевич Розенберг. Но людей не вернешь. И загубленные, поломанные судьбы миллионов членов семей, их страдания, можно ли это реабилитировать?
Как видно, в начале 1942 года проходила массовая акция, очередная массовая акция уничтожения. Составлялись списки намеченных к уничтожению людей, ни в чем не повинных, давно находившихся в заключении. Для оформления «по закону», списки отправлялись в Москву и там, уже заочно, эти списки (тома целые, не из одного же лагеря!) Особым Совещанием при НКВД утверждались. После этого на законном основании уничтожались люди. При помощи внесудебного заочного решения!
Львов, сентябрь 1991 г.
